Тень «Волшебной горы»   1

Культура и искусство

18.07.2017 09:00  7.8 (5)

Борис Межуев

841

Тень «Волшебной горы»

Томас Манн еще в начале прошлого века понял, что единственная альтернатива крайностям Запада лежит на востоке

Сегодня многие феномены культуры предстают совершенно в новом свете. Романами и новеллами Томаса Манна зачитывалась советская интеллигенция, однако в те годы многое в этих произведениях оставалось просто непонятным. И нас сегодня будет интересовать возможное место этого писателя в нашем нынешнем главном споре – в споре тех, кто защищает самостоятельное бытие русской цивилизации, и тех, кто разными устами поет песню о «возвращении в Европу», настаивая на отказе от постылого суверенитета. Спор сейчас идет именно об этом: стоит или не стоит сохранять свое цивилизационное первородство или же следует променять его на «чечевичную похлебку» западных инвестиций. И у меня нет, кстати, ясного ощущения, что голоса защитников «цивилизационной особости» звучат сегодня намного громче ее противников.

И, конечно, в момент, когда этот спор становится всё напряженнее и драматичнее, и дело, кажется, идет к его развязке, возможно, не окончательной, в этот момент каждый интеллигент просто обязан перечитать, наверное, самый лучший роман Томаса Манна – «Волшебная гора», чтобы понять, что взвешивается сегодня на весах истории.

Томас Манн в нулевые годы, кажется, выпал из обязательного культурного тезауруса московского интеллигента, а когда-то это имя было своего рода паролем подлинной интеллектуальности и духовности

На вопрос о любимом зарубежном писателе – тогда еще задавались такие вопросы – было принято отвечать этим именем, и этот ответ засчитывался как правильный. Другие варианты: Гессе, Пруст – тоже котировались, но самый верный ответ был Томас Манн. Любопытно, что в этом ответе не было прямого политического подтекста – Манн никогда не проходил по разряду «антикоммуниста», – но было желание продемонстрировать причастность к тому смутно разлитому в общественных средах мироощущению, которое я в своей книге о «Перестройке-2» назвал «культурным поколением».

«Культурное поколение» – поколение «аполитичных», поколение интеллектуалов эпохи застоя, для кого было равным образом неприемлемо как идеологическое сотрудничество с коммунистическим режимом, так и открытое противостояние ему на поле политики. И борьба с режимом, и сопротивление режиму – всё это равным образом отвергалось, во всем этом виделось нечто чуждое духу. Интеллигент должен был уйти в мир Касталии, в царство духовных смыслов, эстетических образов – оставив политику тем, кто неспособен к чему-то большему.

В этом был, безусловно, элемент фронды по отношению к власти, потому что власть была формально тоталитарной и требовала исповедования идеологии, имевшей самое непосредственное отношение к политике. Но была и доля конформизма, в силу отказа от открытого вызова власти, в том числе и в сфере идеологии. В эту парадигму прекрасно ложился второй любимый немецкий классик того времени – Герман Гессе с его «Игрой в бисер», из которой интеллигент того времени мог усвоить и презрение к гегельянству и марксизму, и частичное признание правоты последнего: да, в мире экономики и политики властвуют корыстные интересы, но в царство духа этим мирским страстям путь заказан.

С Томасом Манном все было сложнее. Его главное публицистическое произведение – «Размышления аполитичного», которое было издано на русском только в позапрошлом году, но о котором просвещенные люди безусловно знали и в то время, – жесткий памфлет против культа демократии и западной цивилизации

Это своего рода апология авторитарному кайзеровскому режиму, допускавшему, тем не менее, подлинную духовную свободу, и вместе с тем обличение политизированных западных демократий, преимущественно французской, с прямыми выпадами против масонства, по мнению писателя, сознательно натравившего на Германию всю Европу.

Безусловно, все знали, что Томас Манн уже в 1920-е годы резко сменил свою политическую риторику, стал убежденным защитником новой немецкой республики, а впоследствии вступил в идейную борьбу с фашизмом. Но, тем не менее, был в истории его жизни и этот неприятный эпизод, и на него нельзя было не обращать внимания.

Политические метания писателя кануна Мировой войны отразились в «Волшебной горе». В советские годы этот роман, вышедший в прекрасном переводе Веры Станевич и Валентины Куреллы, советские интеллигенты, безусловно, любили и ставили выше других книг великого писателя, но, прямо скажем, никто не мог постичь его особый драматизм. Просто время было другое, и в то время никому не приходило в голову, что СССР может не просто проиграть холодную войну, но стать пассивным объектом «педагогического воспитания» Запада.

Сегодня о возможности и необходимости очередного витка «педагогического воспитания» открыто рассуждают все либеральные витии – от Явлинского до Иноземцева, и поэтому сегодня мы все немного пребываем в тени «Волшебной горы», о чем догадываются лишь знатоки мировой литературы

Напомню лишь основные факты, касающиеся этого романа. Он был начат Томасом Манном в 1912 году после краткого пребывания в туберкулезном диспансере в швейцарском Давосе, где лечилась его супруга. Манн решил написать небольшую новеллу о людях, отделенных от всего мира и погруженных в царство болезни и смерти, где, тем не менее, им удается весело и безмятежно проводить время. Однако по ходу создания этого произведения роман стал расширяться, и метафора «Волшебной горы» стала обрастать новыми смыслами – в том числе и политическими, хотя в романе множество смыслов и подтекстов и к политике он не сводится.

Главный герой романа – молодой инженер Ганс Касторп – приезжает в давосский санаторий на три недели с целью навестить своего двоюродного брата Йоахима. Там он обнаруживает у себя легкую форму той же болезни и задерживается в санатории на целых семь лет. В течение этого времени он видит вокруг себя множество безнадежно больных людей, некоторые из которых чахнут и гибнут на его глазах, увлекается загадочной и роковой русской красавицей; наконец, проходит процесс «педагогического воспитания» у двух странных наставников – либерала-масона Лодовико Сеттембрини и иезуита Лео Нафты. Но по ходу действия этого чрезвычайно массивного романа молодому герою открывается и нечто большее – представление не только о его собственной роли в последующей жизни, но и о роли Германии, будущее которой Касторп олицетворяет.

Очень важно для понимания этого произведения то обстоятельство, что Манн писал его как бы в два захода. После 1914 года и начала мировой войны он на время оставляет художественное творчество и обращается к публицистике, пишет в том числе «Размышления аполитичного», но еще раньше – поразительное эссе о прусском короле Фридрихе Великом (об этом тексте – он называется «Фридрих и большая коалиция» – позже нужно будет обязательно сказать несколько слов). К «Волшебной горе» Манн возвращается вновь уже после поражения Германии, то есть в 1920-е годы, причем уже в тот момент, когда его политические настроения радикальным образом меняются, что довольно легко почувствовать в двух последних главах «Волшебной горы». Роман выходит в свет в 1924 году и обретает оглушительный успех во всей Европе.

И вот одна из загадок «Волшебной горы» – это наличие заметного разрыва его художественной ткани между, условно, первой и второй его частями, который автору не удалось залатать и скрыть от читателя

И хорошо, что не удалось, исчезла бы вся полифония этого произведения. Роман писали как будто бы два человека: один, еще верящий в бытие особой немецкой цивилизации (отличной от западно-европейской), и другой, уже знающий о ее трагическом фиаско и, главное, уже принимающий это фиаско как благотворную неизбежность. Переводя на наш сегодняшний политический язык, можно сказать так: первую часть романа писал человек, примерно с убеждениями Дугина, вторую – человек, вынужденный принять политическое мировоззрение Явлинского. Тем не менее, важно, что это все же один и тот же человек, который великолепно понимает и дает понять читателю, в силу каких причин он совершил такое идеологическое превращение.

При постижении этой трансформации главный фокус должен быть сделан на фигуре Сеттембрини. Либерал, гуманист, масон – вдохновенный апологет гуманизма, постоянно предостерегающий Касторпа против всех соблазнов и опасностей, связанных с пребыванием на «Волшебной горе», – в первой части романа он предстает фигурой нелепой, глупой и даже презренной. Все тайны бытия, с которыми немецкий юноша вынужден столкнуться в столь странной для него обстановке, выглядят для наследника итальянских карбонариев реакционными и соблазнительными – и мысли о болезни реакционны, и романтическая влюбленность в русскую красавицу реакционна – русские вообще дикий варварский народ, и от них следует держаться подальше. Вообще, следует думать только о прогрессе и господстве разума, а все загадки бытия оставить обскурантам-романтикам, от влияния которых хорошо бы очистить трезвую немецкую голову.

Но если бы все глупости Сеттембрини ограничивались только этим! Рассуждения итальянского масона – прекрасный образец хорошо знакомой нам по отечественным примерам «либеральной шигалевщины»: мы – за мир, но при этом дорога к всеобщему миру лежит через уничтожение силовым путем некоторых неприятных держав, мы – за равенство, но при этом вся власть должна принадлежать небольшому кружку избранных посвященных, мы – за равноправие рас, но некоторые варварские нации – «киргизско-славянская», в частности – угрожают благополучию нашей просвещенной цивилизации. В общем, перед нами такое законченное воплощение всего либерально-гуманистического лицемерия, и неудивительно, что герой в первой части романа решительно отвергает наставления самозваного педагога и смело идет на сближение с русской красавицей, то есть с той самой «душой Востока», что вечно соблазняет немецкую душу. Сеттембрини же ставит Касторпа перед «цивилизационным выбором»: ваша нация еще не совсем погибла для прогресса, вы, немцы, изобрели печатный станок и много чего другого столь же полезного, но если вы броситесь в объятия «загадочной русской души», то дело плохо.

В лице Сеттембрини мы видим перед собой собирательный образ эдакого «литератора цивилизации», такого Майкла Макфола своего времени, который недвусмысленно дает понять молодому немцу: или его страна присоединится к «прогрессивному человечеству», над которым будет вечно играть Девятая симфония Бетховена, или же рано или поздно она будет сметена  мировым масонством

Но во второй части акценты заметно меняются, и это заметно усложняет идеологическое прочтение романа. То есть Сеттембрини по- прежнему играет на своей «шарманке» прогресса и человечности (Касторп так и называет его – «шарманщиком»), по-прежнему проповедует войну ради мира и тайную иерархию ради всеобщего равенства, но, любопытным образом, отношение писателя (и его alter ego – главного героя) к этому персонажу становится заметно мягче. Сеттембрини со всем его пафосом, со всеми его противоречиями как будто реабилитируется перед читателем. Дело в том, что у него объявляется прямой идеологический антипод – обратившийся в католицизм еврей Лео Нафта, противник всех тех ценностей, от имени которых вещает Сеттембрини. Нафта – не просто католик, он член общества Иисуса, и как иезуит он презирает свободу индивида, частную собственность, его право на личное счастье и удовольствие. Его пленяют дисциплина, порядок, он выступает за строгое подчинение человека интересам и требованиям государства, ордена, церкви. Между тем, понимая, что в современном мире всем этим средневековым добродетелям противостоит капитализм и демократия, Нафта с симпатией относится к пролетарско-большевистским экспериментам, особенно в области национализации собственности. В тоталитаризме коммунистического толка иезуит, однако, видит не наследие масонского прогрессизма, но Новое Средневековье, которое должно положить конец буржуазно-гуманистической эпохе.

Нафта открывает глаза Касторпу на то, с кем он имеет дело в лице Сеттембрини: он рассказывает ему об истории масонства, о том, что оно в настоящее время духовно выродилось и утратило память о самых важных своих ритуалах, об античных и египетских мистериях, с их вакханалиями и эротикой. У коллег и единомышленников Сеттембрини осталась в идейном арсенале одна постылая политика, всё самое интересное – мировое масонство с годами утратило. Это всё немаловажно, потому что конечным выводом романа, как я его понял, является представление, что миссия Германии состоит в том, чтобы вернуть духовно опустошенной масонской цивилизации то, что она утратила, – то есть жизненную энергию, вернуть ей дух музыки, вернуть вакханалию и эротику. Но, тем не менее, в споре Сеттембрини и Нафты Касторп довольно внятно встает на сторону первого: все-таки лучше прогресс, чем реакция, лучше культ здоровья, чем культ святой болезни, лучше свет разума, чем мрак средневековых предрассудков.

Получается так: если совсем порвать с линией Сеттембрини, окажешься в плену варварской консервативной революции, придется благословлять войну, пытки, страдания, деспотизм

В таком случае, делают вывод герой и его автор, из двух зол следует выбрать то, что представляет Сеттембрини, гуманистическое масонство правильнее, чем консервативная революция со всем ее большевистско-иезуитским пафосом. Сеттембрини теперь уже не столько плох, сколько недостаточен, поскольку Манн, отрекаясь от германской цивилизационной особости, не может расстаться ни со своей любовью к антилибералу Ницше, ни со своими никогда, кстати, его не оставлявшими симпатиями к России и «русской душе».

Между первой и второй частями романа, между двумя приступами к его написанию простирается история сопротивления Германии Антанте. В этой борьбе Манн того времени усматривал желание западно-европейского сообщества сокрушить и уничтожить неприятную ему «альтернативную цивилизацию», цивилизацию Второго модерна – кайзеровскую Германию, наследницу Пруссии Фридриха II. Эссе о великом прусском короле, монархе, отважившемся сразиться со всем мировым сообществом и заслужившем всеобщую ненависть в расслабленной куртуазной Европе XVIII века, читается сегодня, как рассказ о современной, ни для кого не удобной в мире России. Позволю себе пространную цитату из этого великого публицистического произведения: Европа «упорствует, она насмешничает, она бранится, она отказывает новому явлению в какой бы то ни было политической, культурной, но главное – моральной оправданности, она не может упиться злобствованиями и враждебностью к этому незваному гостю, она пророчит ему скорый и неизбежный уход со сцены, а уж коли такое пророчество не сбудется, в достаточно сжатые сроки, то древняя, из рода в род сидящая на своих землях семья государств сможет похоронить и забыть все прочие споры о первенстве и столкновении интересов, даже самые насущные и ожесточенные, только чтобы объединиться в надежде обложить со всех сторон и задавить выскочку…». Это сказано писателем о Пруссии Фридриха II с намеком на Германию Вильгельма II, но насколько же это всё применимо к России и всему, что о ней пишут и говорят те же самые европейские витии и их местные подпевалы типа Лилии Шевцовой: «Вас не должно существовать, вас скоро, уже совсем скоро не будет, мы сделаем всё, чтобы вас не было».

В итоге, великой Германии действительно не стало, то, что возродилось в 1933 году, явилось чудовищной и злобной карикатурой на проект Бисмарка и немецких кайзеров – за государство такого толка Томас Манн не отправил бы сражаться своего Ганса Касторпа

Но то, что рухнуло и рухнуло окончательно в 1918 году, – это предприятие тоже не было лишено своих недостатков, к которым автор «Размышлений аполитичного» оказался слишком снисходителен. И, увы, эта самая снисходительность и стала причиной его последующего отступничества. Великий писатель слишком не любил демократию. «Второй Рейх» нравился писателю именно тем, что он освобождал его от тирании демократической политики, тем, что оставлял его в мире культуры, в котором он только и мог чувствовать себя комфортно. Ну что же, оказалось, что и ненавистная писателю буржуазно-демократическая цивилизация – при всей своей демократии – готова оставить ему Ницше, Гете и даже музыку Вагнера. Ну, а вакханалии с эротикой – их по большому счету тоже никто не запрещал.

«Размышления аполитичного» были, кстати, вполне благосклонно встречены, в том числе и в той самой Франции, что с такой ожесточенностью поминалась на страницах этой книги. И действительно, именно победившая Франция в 1920–1930-е годы открывает для себя философию Ницше, как и творчество Достоевского – интеллектуальные романы самого Манна находят в этой стране самое радушное признание. «Аполитичным» нет нужды ломать копья ради якобы игнорируемой Западом высокой немецкой культуры, равно как и русским любителям Вл. Соловьева и Достоевского нет никакой необходимости воевать с глупыми культуртрегерами от либерализма, призывающими сдать русскую классику в утиль. Ради любви к Ницше «аполитичный» Манн предает своего неудобного и неуживчивого героя – Фридриха, который создавал, конечно, не великую культуру, но великую державу. Той же принципиальной «аполитичностью» объясняется и острая реакция Манна на Шпенглера, жесткого антипода «культурного поколения» в его немецко-бюргерском воплощении.

Манн называл «Волшебную гору» романом о воспитании, правильнее было бы назвать его романом о соблазне – соблазне «цивилизационного отречения»

Но ведь история, казалось бы, оправдала «отречение» великого писателя: возрождение Рейха в 1933 году произошло в столь безумной форме, что любая ностальгия по великой державе Гогенцоллернов выглядела смешно. Какой там «второй Модерн», какая «альтернативная цивилизация» – исторический выбор невелик: либо та или иная форма Нового Средневековья, либо «шигалевщина» либерально-гуманистической Европы. Либо отцы-иезуиты, либо братья «вольные каменщики». Манн с совершенно открытыми глазами выбирает второе, надеясь только, что в Европе Сеттембрини ему оставят Ницше, Гете и Вагнера. Ну, а почему действительно их не оставить?

До появления современной России с ее нынешней цивилизационной раздвоенностью – в правильности выбора Томаса Манна глупо было сомневаться. Не потому, что Сеттембрини был так уж симпатичен, но никакой здоровой альтернативы ему не просматривалось. Ибо Нафта – это не альтернатива, это болезненная тень своего соперника. Это персонаж, косвенно подтверждающий безальтернативность своего визави. Но Манн ясно понял, еще в первой части романа, что если какая-либо альтернатива и возникнет, то связана она будет только с Россией, от влечения к которой, напомню, Сеттембрини так и не удалось отвратить своего воспитанника.

Поразительно, что сегодня в русской литературе не появляется ничего, равного по уму и силе «Волшебной горе», – да и споры наши в тысячу раз более плоски и примитивны, чем дебаты основных персонажей романа. Хотя эти персонажи живут рядом с нами: вот целый ряд респектабельных мужей и дам, рассуждая о свободе и несвободе, мире и всеобщем счастье, незаметно переходят к оправданию захватнических войн, «гуманитарных бомбардировок», а то и заказных убийств. Вот их оппоненты в справедливой ненависти против либерального лицемерия начинают проклинать «свободу», «равенство», «братство», а также «здоровье» и «богатство», и вместо этого воспевать «сословные привилегии», свирепую «тиранию», «вражду», «болезнь» и «нищету». Вот – мечущиеся между теми и другими несчастные русские Гансы Касторпы. И вот – открывшийся нам историей реальный шанс найти разрешение старого спора, выйдя из столкновения двух Западов, фактически – двух демонов, борющихся за душу цивилизационного неофита.

Трудно сказать, чем кончится эта история, но хотелось бы верить, что у русской «Волшебной горы» будет иной исход. Но об этом пока рано говорить, ибо это произведение, роман-воспитание о русском Гансе Касторпе, еще не написан.


Оцените статью

Смотреть всю рубрику