Рыцарь-монах

Человек и общество

01.12.2016 12:40  

Борис Межуев

361

Рыцарь-монах

Владимир Путин не изменил своей традиции приводить в Ежегодном Послании Федеральному Собранию цитату из русской философской классики: в этот раз для цитирования было выбрано совершенно неожиданное произведение – фрагмент из прозаического произведения последнего корифея отечественного идеализма Алексея Федоровича Лосева, из его повести «Жизнь», написанной в 1941 году. В это время Лосев – недавний узник Беломорлага, вернувшийся из заточения усилиями Е.П. Пешковой, – пережил еще одну катастрофу в своей жизни: на дом, где он жил в Москве, упала фашистская бомба. Сгорел архив, погиб перевод «Эннеад» Плотина, итог многолетних трудов. Жизнь как будто в очередной раз была перечеркнута трагическим зигзагом истории.

Тем не менее, Лосев в незаконченной повести произносит свой вдохновенный панегирик Родине, причастность к судьбе которой, согласно мыслителю, наделяет жизнь надличностным смыслом. «Мы знаем весь тернистый путь нашей страны, – говорит герой Лосева, – мы знаем многие и томительные годы борьбы, недостатка, страданий. Но для сына своей Родины все это свое, неотъемлемое свое, родное…». Повесть Лосева – концентрированное выражение всей его философии, от которой он никогда не отрекался: главный грех истории человечества – это индивидуализм, противопоставление индивида роду, борьба с надличностным началом в истории.

В канун столетия Февраля и Октября Президент России должен был найти какие-то слова, которыми он мог бы выразить свое отношение к российской революции, к тому, что случилось со страной, когда буржуазная элита в союзе с городским плебсом смела историческую власть в России только для того, чтобы стать жертвой грандиозного исторического эксперимента по созданию бесклассового общества. Эксперимента, оказавшегося в итоге неудачным

Президент, как и все мы, прекрасно понимает, что наше общество, ценностно интегрированное по поводу проблем настоящего, непоправимо расколото в отношении прошлого. Даже в стане твердых «крымнашистов», солидарных в отношении к событиям 2014 года, нет согласия относительно произошедшего сто лет назад. Кто-то видит в Николае II святого и мученика, кто-то – виновника всех российских бед; кто-то считает, что Ленину не место на Красной площади, для кого-то Мавзолей по-прежнему имеет сакральный смысл. Президент не мог в этой ситуации привести цитату своего любимого Ивана Ильина, поскольку этот философ из всех мыслителей русского Зарубежья занимал наиболее белогвардейские позиции, и его отношение к Советской власти оставалось всегда крайне враждебным. Не мог он и цитировать «Русскую идею» Николая Бердяева – слишком просоветского, слишком «розового» мыслителя, надеявшегося на внутреннее перерождение большевизма и категорически осуждавшего все планы по свержению Советской власти с помощью внешней интервенции. В итоге выбор пал на философа, оставшегося в России и пережившего большевизм, испытавшего все тяготы прошлого режима, но, тем не менее, не отказавшегося от своей страны и своего народа. Человека, для которого причастность общему как ценностная установка всегда была важнее свободы частного. Для которого слово «род» всегда значило больше, чем слово «индивид».

В русской религиозной философии, конечно, отчетливо распознаваем этот анти-индивидуалистический элемент. Владимир Соловьев в статье об Огюсте Конте 1898 года писал о том, что человек как часть менее значим, менее значителен, чем человечество как объемлющее его целое. Лев Карсавин говорил, что человек должен, по существу, символически умереть, раствориться в «симфонической личности» своего народа.

Главная идея философии Лосева – это идея онтологической ущербности индивидуализма, тот есть любого противопоставления себя целому, всякого возвышения человека над родом

Вслед за отцом Павлом Флоренским Лосев превозносил Средневековье и осуждал Ренессанс, осуждал то миросозерцание, которое, как он считал, в конечном итоге и обрекло Россию на «тернистый путь» революции. В том же 1978 году, когда в Москве вышла лосевская «Эстетика Возрождения», издательство «Наука» выпустило в свет «Итальянских гуманистов» Леонида Баткина, мыслителя и политического деятеля, скончавшегося за два дня до оглашения последнего президентского послания. Если Лосев писал о «титанизме Возрождения» как предпосылке моральной катастрофы XVI века, как о той идеологии, которая сделала возможным не только меценатство Медичи, но и все преступления семейства Борджиа, то Баткин доказывал, что гуманисты Италии были первым свободными интеллектуалами Европы и именно от них и следует отсчитывать начало прогрессивной истории современного Запада. То что для Лосева шло под знаком «минус», для Баткина несомненно выступало исключительно под знаком «плюс».

Заочный спор между Лосевым и Баткиным как бы пронизывает всю непростую историю советской интеллигенции. Причем, все выдающиеся деятели культуры позднесоветского времени являются объектом полемики двух сторон. Как оценивать «Доктор Живаго»: как апологию интеллигента-отщепенца, не желающего участвовать в борьбе белой и красной орд и, подобно пушкинскому Евгению, требующего только права на личное счастье, или как пророчество о будущей воскресшей России, в которой интеллигент сможет искупить свой грех революционного отступничества? Как понимать «Андрея Рублева» Тарковского – как призыв к соборному воссоединению с народом, либо как утверждение жесткого антагонизма интеллигента и зверообразной массы? Лосев в этом споре – внятный консервативный полюс, требующий единства и сопричастности в противоположность автономии приватности.

Любопытно, что Послание 2016 года, в социально-экономическом плане утверждающее приоритет частного и приватного, настаивающее на защите приватного пространства и поощрении частной инициативы, в плане культурном недвусмысленно встает на точку зрения Лосева

По большому счету, лосевское разделение, конечно, наиболее фундаментально: интеллектуальный класс России сегодня делится на два сегмента – на тех, кто не отделяет свое личное благо от блага Родины, и на тех, кто способен обрести личное счастье в условиях гибнущего Отечества. На тех, кто не может не испытывать боль при страдании своего Отечества, и на тех, кто готов спокойно пировать во время Чумы. Это разделение между нами произошло в 1991 году – тогда для одних из нас наступила эпоха новых возможностей, новых культурных горизонтов, быстрого и легкого обогащения, а для других – наступила великая ночь великого цивилизационного опустошения. После 1991 года мы все, как в саге Сергея Лукьяненко, разделились на две расы – на тех, кто питается энергией «общего дела», и на тех, кто мыслит только категориями «личного блага». В какой-то степени миссия Путина состояла и продолжает состоять в том, чтобы дать нам понять, что мы, какими бы разными ни были, как бы не поделила нас история, – мы все принадлежим к единой нации, и задачи у нас общие: при том, что у кого-то словосочетание «общее дело» вызывает изжогу, а кому-то оно же учащает сердцебиение. Кто-то из нас питается светлой энергией причастности к роду, а кто-то – темной энергией культивирования своего видового отличия.

Однако в этом пронизывающем нашу общественную жизнь подспудном конфликте умное имя Лосева – это именно наше имя, это вода, льющаяся именно на нашу – условно говоря, консервативную – мельницу

То есть на тот образ мыслей, согласно которому, индивид, предоставленный самому себе, в отрыве от целого, становится либо ницшеанским злодеем, либо мелким обывателем, и только тот, кто надеется, что его устами говорит целое, что-то много большее, чем он сам, только он способен восстанавливать разорванную связь времен.

Наверное, Алексей Федорович Лосев – последний немаркистский мыслитель в стране победившего марксизма, узник ГУЛАГа, монах в миру и скромный труженик науки, не мог даже подумать, что именно его имя будет произнесено главой его страны накануне столетия революции, той революции, что превратила его во внутреннего эмигранта и почти что смешала с лагерной пылью. И тем не менее, случилось именно это, что выдает не только усмешку истории, но и ее глубинную Мудрость, смиренным рыцарем которой всегда оставался этот человек, разделившей вместе с русской историей весь ее «тернистый путь».


Оцените статью